Шанайа Твейн: Биография

Глава первая

КРУШЕНИЕ ТИТАНИКА (И ПРОКАЗЫ С САМОГОНКОЙ)

История состоит из случайностей. Иногда потеря одного человека означает, что не родится другой. Шанайа Твейн могла никогда не появиться на свет, если бы ее прадедушка Фрэнсис Джордж Пирс прибыл в порт Саутгемптона днем раньше. 24-летний солдат пообещал своей жене и маленькой дочери, что к новой жизни в Канаду они поплывут на совершенно новом корабле. К счастью, он приехал слишком поздно, и все билеты для третьего класса были распроданы. Титаник отправился в путь без Пирсов, и 14-го апреля 1912 года непотопляемый лайнер, столкнувшись с айсбергом, затонул, унеся жизни полутора тысяч человек, большинство из которых плыло третьим классом.

В Пирсах текла английская и ирландская кровь (хоть они годами старались скрывать свое ирландское происхождение). Фрэнк, родившийся в 1887 году, в юности присоединился к британской армии и служил в Норфолке, где познакомился с Лотти Луизой Ривз, одной из одиннадцати детей. Она была на несколько месяцев моложе его, а родилась в Вейбурне, где ветер дует из Арктики на Северное море. Они поженились в Церкви Святого Майкла, Алдершот, 2-го октября 1909 года, после чего Фрэнк был переведен в Ирландию. Их старшая дочь Айлин родилась в Ньюбридже в графстве Килдэр 10-го апреля 1911 года. Через год они, почти со всей ее семьей, эмигрировали в Канаду.

Фрэнк, Лотти Луиза и малышка Айлин без приключений пересекли океан на следующем корабле и на поездах забрались далеко-далеко в Манитобу. Фрэнка заманило обещание, что ему выделять четвертую часть фермы – 106 акров собственной земли. До того как его заявление было принято, он работал на железных дорогах, ведущих из Виннипега – спасибо человеку, которого его свояченица Мэри встретила на корабле и за которого впоследствии вышла замуж. Их второй ребенок – сын, также названный Фрэнком, родился в Виннипеге, но когда началась война, Фрэнк старший, находившийся в запасе вооруженных сил, был немедленно призван обратно. Он вернулся в Европу, оставив свою жену, беременную тогда Джеком, в их новом доме посреди дикого леса за Баджером, в шести милях на сервер от американской границы.

Фрэнк не особо переживал о своей жене. Он знал, что женщины из семейства Ривзов имели сильный характер, непоколебимый дух. Они знали, как позаботиться о себе и своих семьях. «Лотти и ее сестра Сил не сидели, сложа руки, - рассказывает Роджер Пирс, сын Фрэнка младшего. – Если кто-то их доставал, то у него было незавидное положение. В городе было трое ирландцев, Райанов. Они вели разгульный образ жизни, все время дрались, но если где-то поблизости оказывалась Лотти, она мигом их успокаивала, и они кротко сидели в углу, не смея даже «бу» сказать. Они уважали ее, потому что она ни от кого не терпела беспредела. Когда она и Сил были старше, они обожали смотреть реслинг – просто с ума по нему сходили».

Артиллерист Ф.Д. Пирс (№ 37417) не возвращался домой пять лет. Он служил в Королевском артиллерийском полку; его умение обращаться с лошадьми было бесценно, так как он перевозил пушки и снаряды через грязь за линию фронта. Несмотря на то, что артиллеристы не должны были жить в окопах и подходить к пулеметам на «ничьей земле», Фрэнк регулярно добровольно тащил дополнительные снаряды в окопы. Он вернулся домой в 1919, когда вышел мультфильм «Пип, Сквик и Уилфред», и привез с собой целый набор медалей: Звезду 1914-15, британскую Военную медаль и медаль за Победу.

Он был тихим благородным человеком с хорошими манерами, который никогда не рассказывал о своих военных заслугах и продолжал содержать свою семью. Родились еще две дочери: Грэйс и Мэй, - и в 1926, когда Мэй было два года, Пирсы переехали на новую ферму неподалеку от Piney. Это было семейное дело, так как отец Лотти, Сидней Ривз, владел фермой напротив. Земля вокруг Piney была хороша, но нигде она не была плодороднее, чем в долине Ред-Ривер, где на 30 миль на запад раскинулись Великие равнины. Это была почти равнинная местность, заросшая мелким кустарником и украшенная несколькими холмами и Восточным гребнем с его глубокими ущельями и возвышающимися на сотни футов красными соснами. Ферма Фрэнка была смешанного типа: он держал немного крупного рогатого скота и других животных и выращивал зерно, которого семье вполне хватало. У него росли овес и люцерна - отличный корм для скота. Фрэнк выращивал люцерну настолько высокого качества, что с ним даже связался университет Манитобы, чтобы узнать, как ему это удавалось.

В двадцатые годы, когда жизнь в сельскохозяйственной Манитобе была тяжелой, а денег часто не хватало, Пирсы и Ривзы жили довольно хорошо. Благодаря мужу Мэри работа на железных дорогах была всегда: каждый день Фрэнк проходил две мили до места ответвления железнодорожной ветки, - а всю необходимую еду семье давала ферма. Они развлекали себя игрой в карты, Фрэнк младший и Мэй любили петь, сестра Лотти Сил (Сицилия) обладала прекрасным голосом и хорошо играла на пианино, и несколько раз в год они устраивали вечеринки. Пока ферма могла прокормить растущее поколение, взрослым нужно было искать работу на стороне.

Айлин в 18 лет начала работать на кухне и за баром в отеле Piney. Там она встретила Вольтера Фрэйзера, парня из местного городка. В 1932 году они поженились и решили попытать счастье на приисках серверного Онтарио. Он нашел работу погрузчика в шахте Hallnor в Тимминсе, где 7-го августа 1933 года у них родился сын Дон. Однако вскоре после этого их брак потерпел крах, и Фрэйзер уехал из города, прекратив всякий контакт с семьей.

Айлин едва сводила концы с концами. Денег настолько не хватало, что, когда Дону было десять, его на всю зиму отправили на ферму в Piney к бабушке и дедушке. Айлин экономила и копила свои чаевые за работу официантки, чтобы к Рождеству купить ему коньки. Но дела пошли в гору, когда она влюбилась в Джорджа Моррисона (рожденного в 1908), профессионального точильщика, который заострял и вытачивал огромные лезвия для лесопилки. «Джордж, - вспоминает Мэй. – Был очень приятной внешности. Он был большим, высоким и очень милым». У него тоже смешанное происхождение. Его отец, Берт, был шотландцем, а мать, Мэри (урожденная Брисбойс), несмотря на французское имя, - преимущественно ирландкой, но было в ней и немного испанской крови. Их единственная дочь, Шэрон, родилась в Vita, Манитоба, 4-го июня 1945 года, потому что Айлин хотела вернуться к родителям. Вскоре после рождения дочери она вернулась в Тимминс в дом семьи на улице Poplar. Позднее они переехали в маленькое трехкомнатное бунгало с белыми стенами и красной крышей, расположенное на Highway 101 между притоками Matheson и Moose, пятнадцатью милями восточнее South Porcupine. Когда по воскресеньям к Айлин приезжали дети, главным развлечением была короткая прогулка на заправку в Hoyle, где в клетках держали двух медведей – Йоги и Бубу.

Джордж имел хороший оклад, так что семья жила хорошо, но, как большинство мужчин своего поколения, воспитание детей он возложил на жену. Айлин была спокойной женщиной, обожала доить корову и трепетно относилась к своему большому саду. Ее дочь, практически единственный ребенок (Дон женился и уехал из дома в девятнадцать лет) была своевольной и упрямой. «В детстве Шэрон была проблемным ребенком, - говорит Мэй Томпсон, младшая сестра Айлин Моррисон. – Она хотела, чтобы все было по ее. Мой брат Джек, который тоже жил в Тимминсе, не мог привыкнуть к нашим детям – настолько они были дисциплинированы в сравнении с ней. Шэрон вечно на все жаловалась, что беспокоило мои сестру. Она каждое утро возмущалась, что нужно ехать в школу на автобусе, и ни один день не проходил без ссор из-за чего-нибудь».

«Она была «зажигалочкой», очень радовалась жизни. – вспоминает Дон. – Она ходила в школу в Hoyle, а потом в Roland Michener High School в South Porcupine. Она была очень упрямой и легко возбудимой, очень возбудимой, так что легко впадала в депрессию. Она все время была набегу, была очень занятой».

В начале 1960-х Моррисоны переехали в Field, неподалеку от Садбери. За несколько коротких лет все пошло под откос. У Джорджа случился инсульт, который оставил его парализованным на 90% и неспособным разговаривать. Под возросшим давлением Айлин, у которой был врожденный порок сердца, пережила первый из нескольких незначительных сердечных приступов. Это совсем не радовало Шэрон, и не имея никакой мужской поддержки, она стала искать замену отцу. Шэрон всегда тянуло к мальчикам – даже в 13 лет, когда она поехала помогать беременной кузине своей матери, Эвелин Стразерс, которая жила на озере Nellie. «Она была очень маленькой, счастливой и милой девочкой, - вспоминает Эвелин. – Она была очень общительной, и на острове было несколько мальчиком младше ее, и она была в них очень заинтересована».

В 17 лет она была симпатичной, высокой, ростом пять футов и семь дюймов, и очень стройной – кому-то могла казаться очень худой – с золотистыми волосами. Когда она была счастлива, она была замечательным компаньоном и любила поболтать. Если же она была не в духе, то с ней было трудно, потому что она уходила в себя. Она обручилась с Гиллсом, молодым французом из Sturgeon Falls, который понравился и ее матери, и брату. Перед самой свадьбой он погиб в автомобильной аварии. Шэрон уже была беременна. Ее дочь, названная в честь отца Джил, родилась 19-го апреля 1963 года.

Шэрон, которая в детстве ни в чем себе не отказывала, оказалась по уши заваленной взрослыми обязанностями: ребенок, отец-инвалид, живущая в бедности мать, отсутствие денег. Ей еще не было и 18, и ей следовало жить в свое удовольствие. Она едва с этим справлялась, ее заработков было недостаточно, чтобы прокормить себя. В 1964 этим занимались мужчины. Ей нужна была помощь. Джил еще только начинала ходить, когда Шэрон встретила мужчину, который казался ей решением ее проблем: Кларенс Эдвардс.

«Те времена по нам серьезно ударили, особенно по Шэрон, потому что у нее была маленькая дочь. – говорит Дон. – Когда она встретила Кларенса, она все еще была очень грустной. Тогда я считал его хорошим человеком».

Кларенс Эдвардс был восьмым из девяти детей Гарольда и Реджины Эдвардс. Эдвардсы – разросшийся скандальный клан, эмигрировавший из Ирландии в 19-ом веке и занявшийся фермерством в долине Оттава неподалеку от Ренфру на границе Квебека. Сытый по горло жизнью в «долине коровьего дерьма» отец Гарольда в начале 1900-х переехал в Chapleau, чтобы работать на железных дорогах.

Тимминс, находящийся в 125 милях восточнее, имел причину на существование: шахты. Без железной дороги Chapleau не имел ни одной. Больше столетия он был самым большим железнодорожным терминалом между Монреалем и Виннипегом, многие годы он обладал собственным магазинчиком и был домом для крановщиков, инженеров и водителей. Если исчезнет железная дорога, город, который постепенно опустошается, снова исчезнет в зарослях леса. Там может развернуться лесное хозяйство, потому что грузовики могут пройти везде, где есть древесина и лесная дорога.

В Chapleau Гарольд, родившийся в 1906 году, безумно влюбился в 14-летнюю Реджину Бенсон. Ее отец был шведом, а мать происходила из древнего французского рода, но родилась и выросла в Квебеке. Кроме того, квебекские гены смешались с национальными. «Моя мама как-то сказала мне, когда я был ребенком, что мама ее мамы была частично индианкой, - говорит Гордон Эдвардс. – Кларенс и Эрни не выглядят индейцами, но вот если вы возьмете моего брата Волтера и поставите рядом кого-нибудь из ребят резервации, они покажутся вам близнецами». Бенсоны решили переехать двумястами милями севернее, в Капускейсинг, где Spruce Falls Power и Paper Plant обещали построить образцовый город, в котором нужды лесной промышленности бы могли счастливо сосуществовать с обществом. Эта местность представляла собой ничто иное как 400 миль реки, леса и озера между Капускейсингом и Бухтой Джеймса, так что она идеально подходила под лагерь для интернированных. Во время Первой мировой войны тысячи жителей западной Европы воспринимаемые как угроза национальной безопасности, заключались там и содержались как военнопленные. После войны лагерь был наполнен «опасными» левым радикалами, включая лидеров Виннипегской забастовки 1919 года.

Сраженный Гарольд последовал за Реджиной в Кап и в 1927 году женился на ней. Они обосновались на маленькой ферме в четырех милях от города. По ночам он работал на Spruce Falls Paper, приезжая на работу на собачьей упряжке зимой и на велосипеде летом, и как только возвращался, работал на ферме. Когда Великая Депрессия прошла, Гарольд помогал деньгами разным семьям, включая родителей жены, - он отправлял их в лес на заготовку дров. «Я видел, как голодали другие дети, но мы жили как миллионеры, хотя у нас не было электричества, и нам приходилось самим приносить воду», - вспоминает Гордон, их второй ребенок и старший сын, родившийся в 1931 году.

Секрет успеха Гарольда был прост. Он был бутлегером, гнал самогон, варил пиво и продавал все это местным жителям, бродягам и коренному населению. Семья была вовлечена в постоянные игры в «кто кого перехитрит» с ППО (Провинциальная полиция Онтарио). Несмотря на то, что у Гарольда не было телефона, он всегда знал, когда полицейские придут искать его самогонный аппарат.

«Как-то, когда мне было лет шесть, он мне говорит: "Поехали, прокатимся на санях", - говорит Гордон. – Мы проехали полмили, или около того, в лес, где он держал свой самогонный аппарат, он поднял все медные трубочки и положил их в заснеженные ветки близ растущих елей. Потом он разжигает костер, и мы садимся. Внезапно я слышу собак, и он говорит: "Ничего ни о чем не говори". ППО меня серьезно напугала: большие-большие мужчины в меховых куртках, меховых шапках и меховых рукавицах. Когда я впервые их увидел, я принял их за медведей. Я так испугался, что не мог и слова выговорить. Они спросили отца: "Где самогонный аппарат? Где все принадлежности для производства самогонки?" Они обыскали все вокруг, потом удалились, сыпля проклятиями. Все, что им нужно было сделать, это посмотреть у себя над головой».

Однажды, когда муж был на работе, Реджине сказали, что скоро приедет ППО. Будучи крошечной женщиной ростом пять футов два дюйма, она как-то нашла в себе силы поднять 45-галлоновую бочку, шатаясь, занесла ее на веранду и перевернула. Затем она вымыла бочку и, когда приехала полиция, она комфортно на ней сидела.

Для Гарольда незаконное распространения алкоголя было трудом любви. Пьянство до беспамятства значило для него больше культуры синих воротников, потому что он весь был пропитан алкоголизмом, отравленный графин передавался из поколения в поколение. «Мой отец и двое его братьев могли выпить озеро. Все, кого они знали, были такими же. Брат моего отца был единственным, кто пошел в армию во время войны, - вспоминает Гордон. – И когда он приезжал домой, то пил все, что только было можно, и шел в лес, где мог валяться дни напролет, пока его не забирала военная полиция».

Начало Второй мировой войны было хорошей новостью для братьев Реджины, которые трудились плотниками. Они отправились на юг на машиностроительные заводы в Детройте и Виндзоре. Гарольд намеривался последовать за ними на юг, но его не взяли в армию из-за большого числа детей, которые нуждались в его материальной поддержке, поэтому он остановился в Chapleau, чтобы увидеться с отцом, который говорил, что железная дорога нуждается в пожарных и инженерах. Он никогда не вернулся в Кап, лишь послал домой весточку с просьбой присоединиться к нему. Реджина и дети загрузили всю мебель в вагон, прицепили к ней лошадь и отъехали от станции. Путешествие на поезде равнялось где-то 260 милям.

Семейство поселилось в полутора милях от города на Bucciarelli Road. Дети, выросшие в лесной глуши и никогда не видевшие линий высокого напряжения, понятия не имели, для чего нужны электрические кабели, выходящие из пика их крыши. Однажды, после того как Гордон и их мать отправились в город за продуктами, 9-летний Эрни пошел играть на крыше.

Он побежал по фронтону, набирая скорость, он думал, что схватится за провода и так обезопасит себя от падения, повиснув на них как Тарзан. Электричество так сильно обожгло его руки, что он потерял обе, и после выписки из больницы он носил металлические крючки. Дом сгорел, и они переехали в город. Крючки никогда не мешали Эрни веселиться: когда мальчики завязывали драки, он мог сбить противника с ног одним ударом.

Музыка всегда была с ними – «У ирландцев должна быть музыка», - говорит Гордон. – как часть мебели. Гарольду едва ли нужен был повод для вечеринки. У него был старый граммофон и все пластинки официально начавшего карьеру в 1978 Хэнка Сноу, начиная с тех времен, когда жители Новой Шотландии пели йодлем как Джимми Роджертс, за долго до того как “I’m Moving On” сделала его звездой Нашвилла.

Братья Реджины были хорошими музыкантами, всегда готовыми достать скрипки и гитары. Сыновья Эдвардсов ни на чем не играли, но могли петь. У Кларенса был красивый голос, но он стеснялся его использовать. Иногда, когда он был ребенком и увлекался игрой, то мог начать петь. «Боже, - говорит Гордон. – Говорю же вам, у него был голос, который мог свести с ума. Он так хорошо пел, что вы бы не захотели, чтобы он замолкал».

Эдвардсы были симпатичным кланом, особенно Кларенс – хотя у него было много волос на теле, из-за чего он стеснялся раздеваться, когда плавал со своими братьями. Их сестра Ирэн была известной местной красавицей. «Кларенс был очень красивым в юности. – говорит Шанайа. – Я видела их фотографии, и они были очень милой семьей. Мальчики были очень красивые».

Кроме того, Кларенс был хорошим атлетом, быстрым и сильным на баскетбольной площадке и на хоккейном катке. Его кузен Дэн Боучер считает, что он был лучшим игроком в брумболл (игра, в которой вместо клюшки и шайбы использовали веник и мячик) в Chapleau. У него все же был характер; однажды вечером зритель нахамил Кларенсу, и тот бросил свой веник, перелез через ограждения и, как следует, отплатил обидчику.

Было в Кларенсе что-то бунтарское и безумное. Когда он был ребенком, и у него что-то не получалось, он бросался на землю и задерживал дыхание, пока не становился синим. Единственным человеком, который мог поставить его на место, был его отец. После окончания средней школы он пошел в армию. В форме он выглядел элегантно, но он постоянно ссорился со старшими офицерами. Когда ему не понравился его последний гарнизон, он ушел в самоволку, пока военная полиция ни вернула его обратно. В конце концов, уставшие от его выходок военные на шесть месяцев посадили его под арест, а потом выгнали из армии. Некоторое время он скитался по Онтарио, перебиваясь временными работами.

Осенью 1964 года в одном из баров Садбери Кларенс встретил Шэрон Моррисон. Физически они были полной противоположностью друг другу, что, возможно, их и притягивало. Кларенс был темноволосым, крупного телосложения, ростом пять футов девять дюймов (высокий для Эдвардсов), с большими руками. Шэрон была худощавой, - настолько худой, что она казалась выше, чем была на самом деле, - нервной девушкой, которая всегда зажигала новую сигарету, пока ее предшественница еще тлела, в надежде, что если она чем-нибудь займет руки, то это ее успокоит. Даже в культуре, где все постоянно курили, люди помнили Шэрон как заядлую курильщицу.

Кларенс был симпатичным парнем с черными волосами и кожей оливкового цвета, любящим вечеринки и полным ирландской лести и хвастовства. Шэрон происходила из нормальной семьи с традиционными ценностями, а тут был эффектный мужчина со смеющимися зелеными глазами, которого, похоже, не заботил тот хаос, который окружал ее жизнь. Не удивительно, что она ухватилась за него, спасительное судно в штормовых волнах ее жизни. Бедная, одинокая и беззащитная – получив его, она уже не собиралась отпускать.

Гордон Эдвардс тогда работал в шахте Levack и жил в Челмсфорде, рядом с Садбери, когда Кларенс и Шэрон приехали в поисках места, где они могли бы остановиться, побыть вдвоем пару дней. Несмотря на то, что последние пятнадцать лет он абсолютно трезв, Гордон до сих пор сохранил одну семейную черту. Он быстро может осудить, но медленно прощает. Приезд Шэрон в дом был сродни добавлению масла в огонь.

«Через три дня я мог точно сказать, что из себя представляла эта девушка, но Кларенс – он хочет жениться на ней», – говорит Гордон. Поэтому он попросил придти своих младших братьев Волтера и Дэйзи, сказав, что вечером будет серьезное семейное собрание, и попросил Кларенса на это время где-нибудь оставить свою девушку. Ребята собрались после работы и начали понемногу ссориться, пока Гордон ни исполнил свою роль старшего брата и ни сказал Кларенсу: «Ты не можешь жениться на этой девушке. Это невозможно, ты женишься на ней и через год окажешься в чертовом сумасшедшем доме».

Кларенс все понял, но ответил лишь: «Я должен на ней жениться, потому что у нас будет ребенок». Гордон пытался его уговорить, сказав, что он не первый парень оставляющий случайного ребенка, к тому же, она через это уже проходила, и почему бывший парень на ней не женился? Кларенс, который знал об отце Джил, отказался что-либо менять; он был готов на все ради Шэрон, и никаких вариантов. Гордон сказал, что он пожалеет, и умыл руки; их отношения были накалены.

Айлин Моррисон была слишком больна, чтобы посетить церемонию в Garson, поэтому замуж Шэрон отдавал Дон Фрэйзер. Вскоре Кларенс и Шэрон переехали в Виндсор, по ту сторону границы с Детройтом, где располагались машиностроительные заводы Chrysler, и заработки были выше, чем в шахтах. Они арендовали дом, и 28-го августа 1965 года у них родилась дочь. Ее окрестили Айлин в честь бабушки по материнской линии и Реджиной в честь матери Кларенса. Маленькая Айлин была настоящим ребенком Нового мира, в ней больше преобладали ирландские черты (со всех сторон), чем какие-либо другие, но были заметны английские, шведские и шотландские корни, переплетенные с экзотическими французскими, индейскими и испанскими.

Ребенок, возможно, на время успокоил страсти, но правда этих отношений была ясна еще до их начала. Это был брак-ошибка, превратившийся в поле боя, где не было победителей, а лишь несчастный ребенок. Шэрон нужен был кто-то неестественно спокойный, кто мог бы утихомирить демонов в ее душе. Она жаждала надежности. Вместо этого рядом с ней был мужчина, чья родня считала ее умалишенной. Клан Эдвардсов до сих пор перемывает Шэрон косточки. Для них она превратилась в монстра, который уничтожил последнюю надежду Эдвардса на нормальные отношения с его дочерьми. Но они признают «он не ангел». И он никогда им не был.

«У меня была стрессовая работа, я был инженером на железной дороге. – сказал Кларенс в своем единственном интервью. – Сверх этого, мама Шанайи была очень ревнивой, властной женщиной. Она не хотела, чтобы я делать обычные вещи, например, ходил с друзьями выпить пива. Я все время должен был находиться дома. Постоянный стресс. У меня был нервный срыв, после чего я на некоторое время угодил в больницу. Через какое-то время после выписки я решил, что с меня хватит. В один прекрасный день я просто ушел».

Временами Шэрон вела себя странно. Ей нужна была стабильность, а ее не было, что усугубляло перепады настроения. В ее попытках решать все жизненные проблемы есть признаки навязчивого маниакального расстройства, хотя ее дочь настаивает на том, что проблемы Шэрон с Кларенсом были вызваны обстоятельствами, а не ее психическим состоянием. В 1960-х единственным лекарством для матерей рабочего класса были транквилизаторы. «У нее была зависимость от успокоительных таблеток, она вечно принимала пилюли. – говорит Гордон. – Я видел ее с таблетками, потому что однажды у меня была депрессия. Она помогла мне, дала мне эти чертовы успокоительные таблетки и подробно мне о них рассказала. Я принял парочку, уснул, и, когда проснулся, нормально себя чувствовал».

Когда она была возбуждена, Шэрон была очень энергичным человеком; ее энергия была феноменальна, ее эмоции не допускали никаких полумер. Эдвардсы говорят, что она была очень ревнивой и властной и все время должна была знать, где находится Кларенс. Если звонили друзья, он потихоньку сбегал, чтобы выпить с ними пива. Он мог залпом выпить несколько кружек до того, как Шэрон приходила за ним. Если после игры в брумболл он останавливался где-то, чтобы выпить, а домой возвращался с коробком спичек из неизвестного бара, она обвиняла его в измене. Гордон считает, что духовные и физические требованья Шэрон к ее мужу были единообразными и утомительными.

«Они жили в Южном Поркьюпайне. Я и трое моих собратьев приехали к ним на зимний карнавал. – говорит Гордон. – Я валял дурака, пока Кларенс ни пришел с работы, и когда он вошел, он сказал: "Мне нужно сходить в банк обналичить чек, чтобы мы могли пойти на праздник". Шэрон сказала ему: "У тебя пятнадцать минут – не забудь об этом". Он уходит, возвращается, у него это занимает шестнадцать минут, и она говорит ему: "Ты там трахался с банковским служащим!" Ссора длилась с этого самого момента до нашего прихода на карнавал и все время, пока мы были там».

Такие проблемы едва ли могли удивить, если только к этому моменту их трещащего по швам брака Шэрон ни знала, каков Кларенс на самом деле. Его шарм и внешность соблазнили ее, а под алкоголь то же могло случиться и с кем-нибудь еще. Шанайа твердо уверена, что о ее матери неверно судят. «Как она реагировала на эту ситуацию и справлялась с ней, не было результатом какой-то болезни. – говорит она. – Если он был бабником и пьяницей, то, конечно, ее это сводило с ума. У нее уже была эта ненадежность, была дочь, когда она выходила замуж, и, может, она чувствовала, что он делает ей одолжение».

«Она была такой прямой женщиной. Она происходила из семьи прямой и отзывчивой, искренней до глубины души. Она была хорошим человеком, который встретил не тех людей. Должно быть, моя мать прошла через такой ад в своей жизни. Эдвардсы довольно дики, так что я рада, что моя мама держала меня подальше от них. Если бы не она, мое будущее было бы совсем другим».

Кларенс все время менял места работы, хотя всегда мог обеспечить семью. Из Виндзора они переехали в Торонто, где он работал на КНЖ (Канадские национальные железные дороги) в машинном отделении, а потом – обратно в Тимминс. Они остановились у матери Шэрон в Hoyle, пока Дон, бывший директором в шахте Gulf’s Kidd Creek в Техасе, устраивал Кларенса на работу.

В конце концов, Кларенс не мог так жить дальше. В Торонто он ходил в спортзал, час бегал, изрядно потея, чтобы забыть обо всем на несколько минут. Это была борьба с момента подъема до самого сна, особенно после выпивки. Однажды во время пересечения подковообразного моста на пути в Chapleau они серьезно поссорились, и Кларенс врезался на машине в городскую молочную, уничтожив и ее, и машину. В один миг его характер мог привести к серьезным последствиям («Если он злится, лучше не стойте у него на пути», - предупреждает Гордон).

К тому времени как 16-го декабря 1967 года родилась Керри-Энн, и судьба Кларенса, и будущее брака были решены. Его нервы не выдерживали, он сам себя поместил в больницу для душевнобольных. Выписавшись через несколько недель, он вернулся домой и быстро понял, что он больше это терпеть не может. Однажды он вышел за пачкой сигарет и буханкой хлеба. Никто из семьи не слышал о нем несколько месяцев, пока он ни вернулся в Торонто снова работать на КНЖ в отделении для товарных вагонов. В конце концов, он вернулся в Chapleau и пошел работать инженером на железную дорогу.

Кларенс никогда не вернулся. Он оставил дочерям хорошую наследственность в виде красоты и прекрасного голоса, а жене – тень страха, волнения, что однажды он может вернуться и потребовать своих детей. Когда ей было семь лет, Айлин спросила, как выглядел ее отец. Шэрон описала его. На следующий день Айлин гуляла в парке и увидела мужчину, похожего по описанию. Она примчалась домой и, как делают дети, взволнованно сообщила: «Я видела Кларенса. Я уверена, что видела». Она помнит нервную реакцию матери: «Где ты его видела? Что ты имеешь в виду?»

Несмотря на то, что их официальная встреча состоялась, когда ей было тринадцать, у Айлин остались отдельные воспоминания об отце из ее раннего детства. Не его лицо – «Я совсем не знала, как он выглядит», - а его смутный, неясный образ.

«Я боялась этого образа, потому что он всегда был скрытым. – говорит она. – У меня всегда было такое чувство, что его не должно быть. Моя мама не хотела, чтобы он был рядом, но он все равно то входил, то уходил из ее жизни. Мне не нужно было его видеть – я, вероятно, была в пастели, - но я знала, что это он. Он неожиданно приходил в маме, и она очень нервничала. Моя мама всегда его боялась. Не знаю, почему его боялась и я, но я всегда ощущала страх, когда он был рядом».

«Это был очень грустный брак. – говорит Дон. – Кларенс и Шэрон совершенно не подходили друг другу. Она точно была легко возбудимой и нервной. Они останавливались в доме моей матери в Hoyle, и он [Кларенс] просто ушел и никогда не возвращался. Я бы сказал, что Кларенс худший человек, за которым она была замужем, а Джерри – лучший».

Айлин Моррисон обожала трех своих внучек. После ухода Кларенса Шэрон и девочки жили с ней в Hoyle. Она присматривала за ними и поддерживала Шэрон финансово. Зная, как болела Шэрон, Айлин все время волновалась за них. «У Шэрон была депрессия, и Айлин беспокоилась, что она не будет уделять девочкам должного внимания. Я полагаю, что Шэрон по-своему ее любила, но жить с ней было не очень просто. – говорит Мэй Томпсон. – Айлин забросила собственную жизнь из-за этих трех девочек. Когда она была на смертном одре, она сказала мне: "Я тут лежала и думала, что будет с детьми. Я решила, что моя сестра Грэйс возьмет одну, моя золовка Айла возьмет одну". И я спросила: "Кого возьму я?", - и она ответила: "Керри-Энн"».

Но этого не случилось. Шэрон уже встретила мужчину, который мог дать ей стабильность и поддержку, в которой она так давно нуждалась. Мужчину, который хотел стать отцом для трех ее маленьких дочерей.

Автор Robin Eggar

Перевод на русский язык сделала Carolina

shania.net.ru © 2005-2008